Рассказы старого судьи

Трудный выбор

- В моей судебной практике, - рассказывает Леонид Наумович, - было 14 исполненных приговоров к высшей мере наказания за тяжкие преступления. А это сложно, ох как сложно! Во-первых, боишься ошибиться. И потом, когда вынесешь такой приговор, живешь в ожидании сообщения из Верховного суда - постоянно бегаешь в приемную председателя, который получает правительственные телеграммы, узнаешь: есть ли новости, утвердили ли приговор? Ведь никто не застрахован от ошибок! А каково потом жить, если невинного человека зря осудил?

К счастью, невиновных в моей практике не было, дела за невиновностью не прекращали. А вот изменения в приговорах были, и отмены были. Вот помню, интересное дело было в 1968 году в Туве. В одном сельском аймаке убили маленькую девочку. Убили в собственной юрте. Следствие пришло к выводу, что это дело рук отчима, сожителя ее матери. На теле девочки судебные медики обнаружили множество телесных повреждений, но ни одно из них не было смертельным. По заключению экспертов, девочка умерла от болевого шока.

Следователи оперативно расследовали дело, передали его в прокуратуру. Прокурор направил его в суд. Кто только ни слушал это дело: почти все судьи Тувинской республики, Хакасский областной суд, но Верховный суд их приговоры отменял. В столице решили передать дело в Красноярский краевой суд. В командировку направили меня. В Туву мы ехали полностью своим составом: секретарь судебного заседания, заседатели. Местными были прокурор и адвокат - коренные тувинцы. Помню, прокурор был умница: закончил МГУ, хорошо говорил по-русски и даже в процессе выступал на двух языках. Адвокат тоже говорил по-русски, но очень плохо, и понять его речь было весьма сложно.

Мы приехали в районный центр, стали слушать дело. Прокурор требовал смертной казни, но чем дальше шло судебное следствие, тем больше я убеждался в невиновности подсудимого: никаких прямых улик и неопровержимых доказательств вины тувинца государственный обвинитель не представил. Только кое-какие весьма слабые косвенные свидетельства и намеки. Сам подсудимый вину категорически отрицал. Я все больше склонялся к тому, чтобы признать тувинца-арата невиновным.

В одном из перерывов судебного заседания передали записку о том, что со мной хочет поговорить одна важная особа. Ко мне подошла женщина-тувинка, представившись председателем Верховного совета Тувинской АССР. Она сказала:

- У меня создается впечатление, что вы хотите подсудимого оправдать. Но если вы такой приговор вынесете, тувинцы вас не одобрят: все уверены, что девочку убил именно он. Не одобрят и не только в Туве:

Я бы покривил душой, если бы вынес подсудимому обвинительный приговор при отсутствии прямых улик. Мы огласили оправдательный приговор и частное определение прокурору республики за незаконное содержание человека под стражей. Арата освободили прямо в зале суда. Люди, сидящие в зале молчали, неодобрительно цокая языками и укоризненно качая головами, - меня не одобрили.

Закрыв заседание, мы поехали в Кызыл, чтобы улететь в Красноярск. По дороге гособвинитель плакался: что ему теперь будет? Полтора года продержал человека под стражей, а в итоге - оправдательный приговор. Чем писать объяснения Генеральному прокурору, сторона обвинения решила подать протест на приговор суда. Я был категорически убежден в своей правоте и не возражал против действий прокурора. Вскоре дело вновь ушло в Москву и, к моему удивлению, приговор отменили.

Дело к производству принял Верховный суд - высшая судебная инстанция. Из столицы приехала женщина - судья, член Верховного суда СССР. Однако слушание дела растянулось на долгих полтора года: местные жители, будучи твердо уверенными в виновности арата, улучив момент, когда он направился в лес за дровами, избили его до полусмерти. Тувинец долго находился сначала в реанимации, потом - в больнице.

Когда процесс возобновился, московская судья оказалась точно в таком же положении, как и я два года назад: когда она подошла к концу судебного следствия, у нее не было убежденности в виновности тувинца. После отмены моего приговора ей пришлось бы выносить повторный оправдательный приговор.

И вдруг в последнем слове наш подсудимый признает себя виновным! Судья это восприняла как подарок свыше: почувствовав моральное облегчение, она переквалифицировала статью обвинения с умышленного убийства на менее тяжкую - нанесение телесных повреждений - и определила арату наказание в виде 12 лет лишения свободы.

Встретившись в Красноярске, я спросил московскую коллегу:

- Вы уверены, что вынесли правильный приговор? Вы знаете, почему он признался в не совершенном им преступлении? Он спасал себя от неминуемой смерти: после первого оправдательного приговора его едва не убили, а в случае повторного оправдания земляки его убили бы обязательно. А так, сообразил он, в колонии хоть и плохо, но зато жив будет.

Да, дело было непростое, - продолжает Леонид Наумович. - Перед трудным выбором стояли все участники процесса. Ведь, допустим, я, как человек, как судья, мог бы или поддаться давлению или судить по совести. Я выбрал последнее. Подсудимый тоже стоял на распутье: или сохранить жизнь за решеткой или умереть оправданным судом. Он выбирал из двух зол меньшее. Да и другие участники этой истории, наверное, тоже делали свой выбор. Каждый - по-своему.

Оправдательный приговор

- Неправильно будет думать, что судья всегда выносит только обвинительный приговор. Нет, не всегда, - продолжая шахматную партию разменом ферзей, рассказывает Леонид Наумович. - В моей судебной практике было несколько подобных случаев. Помню, в 1962 году, когда я только-только был назначен судьей Красноярского краевого суда, мне поручили одно непростое дело. Причем поручили уже после отмены первого приговора. А суть дела такова.

В конце 1961 года были арестованы два грузчика механического завода по обвинению в убийстве своего бригадира. По версии обвинения, получив свою скромную зарплату, они решили отобрать деньги у бригадира. После вечерней смены в глухом переулке они догнали его, сбили с ног, жестоко истоптали ногами, забрали деньги и скрылись. Избитого бригадира, молодого мужчину, нашли только под утро едва живого.

Следствие на грузчиков вышло довольно быстро: якобы бригадир, умирая в больнице от полученных травм, в присутствии врачей назвал фамилии своих убийц. Задержанные по подозрению грузчики свою вину не признали. Свидетелей ночного побоища не было, но дело быстро закончили и передали в прокуратуру, а затем - в краевой суд.

Прокурор, выступив с обвинительной речью, убедил судью в виновности подсудимых и потребовал для них высшей меры наказания. А вот народные заседатели - бывший работник Комитета государственной безопасности и директор кукольного театра - после слушания дела пришли к выводу о недоказанности вины грузчиков. В совещательной комнате, вопреки мнению судьи, они отказались выносить обвинительный приговор, настаивая на возврате дела в прокуратуру на доследование.

Двое "за", один "против" - дело пошло в Москву с частным протестом прокуратуры. В столице определение суда отменили и уголовное дело вновь направили в краевой суд на новое рассмотрение.

Слушание поручили мне. Прямо скажу, картина не радостная: свидетелей преступления нет, подсудимые вину отрицают, а единственное доказательство - это предсмертные слова погибшего бригадира.

Шаг за шагом судебное следствие подходит к концу, а ясности нет. Меня не покидала мысль о том, что на теле погибшего мужчины были странные травмы: внешних повреждений почти не было, а вот ребра были отломаны от позвоночного столба. Вновь и вновь листая дело, я размышлял о возможности смерти бригадира в результате автонаезда. Вполне возможно: поздний вечер, пустой и темный переулок, уличного освещения нет - водитель автомобиля вполне мог не заметить фигуру человека, сбить его и уехать. Посоветовавшись с народными заседателями, я решил назначить комплексную судебно-медицинскую экспертизу.

Мы пригласили заведующего кафедрой судебной медицины Красноярского мединститута и группу других опытных экспертов. Они взяли дело, заперлись в кабинете заместителя председателя краевого суда и очень долго работали. А мы ходили вокруг этого кабинета в волнительном ожидании заключения врачей. На исходе второго дня эксперты огласили суду свои выводы: "Версия обвинения о том, что убитого пинали ногами и руками не соответствует характеру полученных травм. Повреждения на теле убитого вполне возможно идентифицировать как автотравму, полученную в результате дорожно-транспортного происшествия".

Представляете, каково было прокурору! Выслушав экспертов, государственный обвинитель попросил суд вернуть уголовное дело прокуратуре на доследование. Однако я отказал:

- Дело в прокуратуру уже возвращали. Вместо доследования вы писали протест на определение предыдущего суда и получили удовлетворение. Мы не можем рассматривать дело бесконечно. Прошу выступить с заключительным словом!

Будучи в полной неуверенности, прокурор просил для подсудимых уже не смертной казни, а 15 лет лишения свободы. Адвокат, естественно, настаивал на оправдании его подзащитных. Суд ушел в совещательную комнату для подготовки приговора, и это заняло у нас очень много времени. А когда мы вернулись в зал судебного заседания, я поразился - зал был полон людьми.

Мы огласили оправдательный приговор и частное определение в адрес прокуратуры за незаконное содержание людей под стражей в течение полутора лет.

Дело, естественно, вновь пошло в Москву - с кассационным протестом прокуратуры и жалобой родственников погибшего бригадира. Не скрою, сильно переживал, пока ждал вестей из Верховного суда. Думал, не дай бог отменят мой приговор - фиаско, конец судейской карьере. Наконец, через полтора месяца с облегчением получил из столицы известие от адвоката Устиновича: прокурор республики отозвал протест краевой прокуратуры, а жалоба потерпевших Верховным судом отклонена. Люди были реабилитированы!

Последний приговор

- Громкие преступления бывали, конечно, и раньше, - перебирая сраженные шахматные фигуры, продолжил Леонид Наумович. - Однако не столь часто, как нынче. Но вызывали они несравненно больший общественный резонанс. Помню, в 1966 году дело Марии Воробьевой вошло в десятку самых громких преступлений в стране. Два года Красноярск лихорадило.

А суть дела такова. В разгар лета в Красноярске исчезли дети - две маленькие девочки 3 и 4 лет. Искали их долго, но не могли найти. Прокуратура возбудила уголовное дело и спустя какое-то время следователи оперативным путем вышли на некую Марию Воробьеву. Это была женщина в возрасте 45 лет, в разводе, жила в частном доме в районе Покровки. Она встречалась с молодым, видным мужчиной, имевшим семью, четырехлетнюю дочь. Спустя какое-то время любовь между ними кончилась. Гуляка-шофер охладел к своей любовнице и предложил ей расстаться по-хорошему. Однако Мария не могла выдержать этого разрыва. В гневе и обиде она пообещала покарать бывшего ухажера страшной местью.

Зная, где живет бывший любовник, Мария пришла к его дому, увидела играющих детей - это были дочь и 3-летняя племянница ее обидчика. Посулив малышам сладости и развлечения, женщина увезла их на автобусе к себе в Покровку. Как позже выяснилось, она убила их в сквере ударами булыжника по голове. Трупы закопала на месте преступления. Несмотря на то что все это происходило днем, свидетелей и очевидцев преступления не было. Позже, когда на Воробьеву пало подозрение, и ее, как лицо возможно причастное к преступлению, вызывали на допрос, она испугалась. Мария выкопала трупы детей, у себя во дворе, в стайке расчленила их, и в мешке носила тела через Качинский мост в баню на ул. Марковского, где она работала. Там, в топке бани, Воробьева сожгла трупы детей. Значительно позже, когда все это выяснилось, в кочегарку направили взвод солдат перелопачивать шлак в надежде найти останки девочек. Но безрезультатно: в могучей топке детские косточки сгорели бесследно.

На первом этапе следствия Мария Воробьева сначала растерялась и признала свою вину. Расследование вел старший оперуполномоченный уголовного розыска Григорий Иванов, впоследствии ставший генералом и начальником УВД края. Он зафиксировал ее признание не только в протоколе, но и записал на магнитофон. На пленке достаточно хорошо было слышно, как Воробьева сквозь рыдания поведала о совершенном преступлении, как она покаялась в содеянном. Однако, кроме признания преступника, следствию еще нужно было собрать неопровержимые доказательства преступления. А их, честно говоря, нашлось очень мало, и все они были косвенные.

Все же следователи предъявили Воробьевой обвинение в убийстве двоих детей и, поскольку 102 статья Уголовного кодекса в то время была расстрельной, дело передали в краевой суд.

Рассмотреть дело Марии Воробьевой поручили мне. Признаюсь, дело было очень тяжелое. Весь город был взбудоражен совершенным преступлением. Мы проводили слушание в клубе имени Карла Либкнехта, который был буквально осажден красноярцами. Люди ломились в двери, в окна, милиция едва сдерживала людскую массу.

К моменту суда Воробьева уже сориентировалась и от своих первоначальных показаний отреклась, говоря, что ее силой заставили сделать признание. Хотя было понятно, что это ложь - насилия к ней никто из следователей не применял. Но чем дальше шел процесс, тем более очевидным для меня становился факт того, что у обвинения не хватает веских доказательств для признания вины Воробьевой. К тому же, когда начался процесс, ее еще не обвиняли в расчленении трупов - прокурор говорил: убила детей, отнесла тела в баню и сожгла. Однако что-то тут не сходилось. Мы с заседателями решили самостоятельно провести следственный эксперимент. Не афишируя, поехали в Покровку. Осмотрели то место, где Воробьева умертвила малышей. У нас были данные о весе этих детей, мы засекли время и понесли мешок в баню. Ничего не получалось: во-первых, время не сходилось, во-вторых, Воробьева - инвалид, с больной щитовидной железой она не в состоянии была нести эту тяжесть из Покровки в центр города.

Честно скажу, нам было не по себе: весь город был уверен в ее виновности и мы были уверены в этом, но доказательств-то не хватало! Каждое утро я докладывал председателю краевого суда Рудневу о ходе процесса - дело было на контроле в крайкоме КПСС. В одно утро я докладываю:

- Александр Анатольевич, я буду возвращать дело в прокуратуру на доследование.

- Да вы что! Что нам скажут партийные органы, прокуратура, общественность? Воробьева заслуживает только расстрела!

- Заслуживает! Но нет неопровержимых доказательств, нет даже трупов детей.

- Выносите обвинительный приговор!

В те годы я был еще молодой, горячий. Говорю:

- Вот вам дело - выносите приговор сами. Я с такими доказательствами не могу ставить человека к стенке. А вдруг дети через полгода-год найдутся?

Отправил я дело на доследование. Шум был страшный! Прокуратура на меня обиделась, старший следователь Дралюк перестал со мной здороваться.

Дело пошло с частным протестом прокуратуры в Москву. Протест отклонили, а доследование взяла на себя прокуратура РСФСР. Приехавшая следственная бригада согласилась с моими доводами. Более тщательно осмотрели дом Воробьевой и в сарае нашли следы, похожие на кровь. Опираясь на мои логические расчеты и заключение экспертов, следователи изменили обвинение, вменив подсудимой не только убийство детей, но и расчленение их трупов.

Это обвинительное заключение показалось мне более логичным, и мы снова вышли в судебное заседание. Наученный горьким опытом, я вновь слушал дело Марии Воробьевой уже в помещении краевого суда. Здание суда на улице Ленина было небольшое, а желающих попасть в зал судебного заседания было столь много, что за квартал до суда стояли толпы людей.

Собранный в течение двух лет материал по делу дал нам убежденность и уверенность в постановке обвинительного приговора. Прокуратура просила для Воробьевой высшую меру наказания, адвокат требовал оправдать ее за недоказанностью. Мы ушли в совещательную комнату и, впервые в практике краевого суда, женщину приговорили к высшей мере наказания. Окружавшие здание суда люди, услышав наш вердикт, с палками и камнями приготовились его исполнять. Пришлось нам обманным путем, во избежание самосуда, вывозить Воробьеву из суда в СИЗО.

По кассационной жалобе адвоката Верховный суд наш приговор отменил и возвратил дело на доследование. На этот раз доследовать приехали из Генеральной прокуратуры СССР. Не открыв ничего нового, следователи Генпрокуратуры согласились с моими выкладками и доводами, но слушал дело уже Верховный суд.

Повторилась прежняя картина - судья, член Верховного суда Грачев оказался в моем положении. Даже хуже: высшая инстанция мой приговор отменила, но доказательства остались те же, а Генеральная прокуратура по-прежнему просила для Воробьевой смертную казнь. Верховный суд утвердил обвинительный приговор, но определил преступнице 15 лет лишения свободы. Приговор был окончательный, обжалованию не подлежал.

После заседания я встретил Грачева, нервно курившего в коридоре. Он спросил:

- Как Вы оцениваете мой приговор?

- Знаете, нелогично! Если, в отсутствии трупов и прямых доказательств, вы признали Воробьеву виновной в смерти двоих маленьких детей, то почему она, без смягчающих вину обстоятельств, не заслуживает высшей меры наказания?

Грачев помолчал, затем, бросив папиросу в урну, сказал:

- Зато я поставил на этом деле крест!..

- Это верно, - заканчивая шахматную партию мастерски проведенным эндшпилем, говорит старый юрист. - Крест был поставлен не только на деле Марии Воробьевой, но и на моей судейской карьере - по ряду причин я вскоре уволился из судей и посвятил свою жизнь адвокатской деятельности.

За судьбой Воробьевой я следил длительное время. Ее переводили из колонии в колонию: как только женщины узнавали, за что она отбывает срок, на нее делались покушения - то изобьют, то толченого стекла в глаза бросят, то кислотой плеснут. В конце концов, она умерла от болезни щитовидной железы в колонии, где-то в Челябинской области.