Сергей Старостин: "Мне не грозит коммерческий успех"

Непокорные гусли

- Сергей, на скольких же инструментах вы играете?

- Их не так много, как кажется. (Улыбается.) Балалайка, кларнет, несколько видов флейт, просвирелки, пыжатки: Очень люблю гусли. А самый любимый мой инструмент - жалейка. Вообще, убежден, что музыканту необходимо научиться самому делать для себя инструменты - иначе трудно до конца постичь все их тайны и премудрости. Когда ты знаешь, как правильно выбрать материал, выточить все детали, приладить одно к другому - и инструмент ощущаешь иначе! Большую их часть я сделал своими руками. Вообще-то деревенские инструменты делаются из того, что под рукой. Пастушья просвирелка, например, - из ивовой коры. Но это сезонный инструмент, он звучит, пока кора не высохнет. Я сделал некоторое его подобие из лыжной палки. А гусли, к сожалению, мне пока толком не даются: Но надеюсь, что еще выучусь их делать.

- А еще что-то хотелось бы освоить?

- Мечтаю оживить русскую волынку. О ней почти не сохранилось сведений, но то, что она существовала - совершенно очевидно. Думаю, ее истоки можно поискать в Белоруссии.

- Наверное, вам, музыканту с консерваторским образованием, народные инструменты даются с легкостью?

- Ошибаетесь, это только с виду так просто! Помню, как я, в то время уже профессиональный кларнетист, познакомился на Волге с одним пастухом - он замечательно играл на рожке. С виду - примитивная дудочка, пять дырок и пищик: Так вот, я почти пять лет ездил к этому пастуху, по нескольку раз в год, прежде чем понял все хитрости и приемы рожка и осмелился сыграть с ним дуэтом.

Урожайные экспедиции

- И как давно вы, Сергей, "заболели" фольклором?

- Еще в детстве "заразила" бабушка, Елена Аввакумовна - пела мне колыбельные, прибаутки. Я ведь выходец из деревни: родители в послевоенное голодное время переехали в Москву, там и познакомились. Отец из тамбовской глубинки, мать из Черноземья... В городе они из корневых деревенских обычаев не все утратили, отец по праздникам играл на гармошке. Да и мне всегда нравилось петь, даже пел в капелле мальчиков. Но в фольклор углубился уже в консерватории, когда в 1976 году совершенно случайно поехал в Рязанскую область в фольклорную экспедицию.

- Случайно ли?

- После первого курса знакомая пригласила, магнитофоны потаскать - у них на курсе были одни девочки! (Смеется.) Там-то меня и "зацепило". Помню, как мы пили чай в гостях у одной бабушки, и вдруг она запела: Никогда прежде не слышал подобного тембра! И был просто поражен, как человек, не имея специального образования, может петь так натурально и убедительно: Все последующие годы учебы посещал фольклорный ансамбль при консерватории, после армии вернулся и полностью погрузился в исследовательскую работу - по два-три месяца из экспедиций не возвращался. Урожай богатый - в моей коллекции что-то около трех тысяч песен. Оттуда же привез и многие инструменты.

- У вас в репертуаре есть древние славянские баллады?

- Хотелось бы думать, что они древние. (Улыбается.) Вообще, в России мужские песенные традиции почти не сохранились, 80-90 процентов песенного материала принадлежит женщинам. Наверное, потому, что женщины - хранительницы традиций. Да и повыбило сильно мужиков в свое время:

- Чем отличается мужская традиция от женской?

- Подачей, мужественностью - страдания больше по женской части. У мужчин были песни самого разного содержания: наряду с молодецкими, удальскими, балладами о горе были широко распространены сюжеты назидательного характера. Например, я очень люблю балладу о больной жене. Мужчина обращается к своей хворой жене: умирай, жена, поскорее, я сколочу тебе гроб, опущу в могилу, а сам пойду, удалой мальчишка, с девками гулять: Когда я по молодости ее услышал в Тверской области, был слегка шокирован: ну и жесткий у нас народ! А ведь если представить себе крестьянское хозяйство, больная хозяйка - это страшная обуза. Отсюда мораль: берегите, женщины, свое здоровье, в больном виде вы никому не нужны. И потом, считалось, что песня помогает отвести беду, надо пропеть ее, чтобы в жизни этого не случилось.

Традиции и эксперимент

- Сергей, а вы пишете музыку?

- Что-то пишу сам, что-то почерпнул в экспедициях. Выучил, выносил в себе. То, что вызрело, предлагаю со сцены, однако за аутентичность поручиться не могу - скорее я многое вношу от себя.

- Фольклористы не упрекают вас за отход от истоков?

- Нет, скорее их претензии в том, что я открыто использую традиции и какие-то фольклорные образцы в разных жанрах, с музыкантами, которые далеки от фольклора. Но сейчас таких упреков слышно меньше. Видимо, практика и жизнь учат, что должны быть разные пути развития музыки. Можно консервировать, заниматься музейной историей песни. А можно двигать ее куда-то дальше. Многое решает случай. Мне просто повезло встретиться с очень интересными музыкантами, которые захватили меня своими идеями и которым мои идеи тоже пришлись ко двору. Так было с группой "Альянс", где я познакомился с Инной Желанной, что впоследствии вылилось в успешный творческий проект Farlanders - в переводе на русский это звучит как "далекоземельцы": Так было с питерским составом "Волков-трио", с интересными западными музыкантами. Помню, какое впечатление на меня произвела норвежская певица Мари Бойне, когда она в первый раз приехала в Москву. Женщина очень мистическая, с потрясающей энергией - настоящая северная ведьма! Для меня это было первое знакомство с западной world music.

- Правда ли, что за рубежом вы выступаете чаще, чем в России?

- Напротив, сейчас картина меняется. Хотя был период, когда я очень часто выступал за границей, особенно в Европе. Но постепенно перебираюсь в Россию, хочу больше здесь работать - был бы спрос! У меня нет менеджера, как у поп-звезд, и навязывать себя я не могу - моя музыка достаточно эксклюзивна, для ее исполнения нужна среда.

- Сергей, а с джазом у вас какие отношения?

- Джазменом себя не считаю, хотя давно работаю с джазовыми музыкантами. Лет пятнадцать назад в Берлине познакомился с Аркадием Шилклопером и Михаилом Альпериным, попробовали сделать что-то совместное - получилось: Правда, сейчас в творчестве нашего Moscow Art Trio сохранились только общие тенденции, заложенные в самом начале. Но музыка меняется, уходит в камерность - она уже не такая эпатажная, эмоциональный окрас иной. Стареем, наверное! (Смеется.) Вообще, одному в какой-то степени работать проще. Не надо вступать в некие условные отношения, подстраивать себя под других - делаешь то, что хочешь. Двигаюсь сейчас в этом направлении, есть ощущение, что настает время говорить о чем-то самому, без посредников. Надеюсь, у меня есть шанс выжить в таком формате.

Не ради коммерции

- Вас называют ключевой фигурой русского аутентичного фолка, но, похоже, вы не меньше интересуетесь и другими культурами:

- Мне, прежде всего, интересны люди. В мире так много музыки - жизни не хватит, чтобы все переслушать! Я выступал с монголами и китайцами, с тувинской группой "Хуун-Хуур-Ту" и болгарским хором "Ангелите". Одно время участвовал в проекте "Вершки и корешки", кого там только не было - африканцы, пакистанский перкуссионист, тувинский певец, питерский контрабасист Володя Волков: Удачные проекты рождаются из взаимного интереса.

- С "Золотым кольцом" у вас интересы не совпали?

- Нет, хотя меня туда приглашали. Когда-то я сотрудничал с фольклорным коллективом "Былина", там мы и познакомились с Надеждой Кадышевой. А потом они с мужем решили создать свой ансамбль. Да, я чувствовал, что "Золотое кольцо" может стать популярным, однако: отказался.

- Но почему?!

- Думаю, что мне вообще не грозит коммерческий успех: нередко уходил из разных составов, когда они были в одном шаге от славы! (Смеется.) Так было с "Золотым кольцом", "Мегаполисом", с "Машей и медведями"... Но я ни о чем не жалею и, наоборот, воспринимаю такой поворот как везение. Публичность, всеобщее признание, попсовость - не для меня, просто не представляю, как бы я с этим жил.